Рана

Сегодня, в канун 60-летия Победы в Великой Отечественной войне, в жизни деда Муратши произошло досель невиданное и неслыханное событие. Его отличие от других, больших и малых, событий заключалось в том, что оно коснулось только его - одного из трех живых ветеранов войны из Ташьярского сельского Совета.
В день этого невероятного случая дед Муратша проснулся, как обычно, в шесть утра. Проснулся и некоторое время пролежал без движения, не зная, верить или нет странному изменению в своем естест-ве. Назвать это сном - так все вроде по-прежнему. Рядом спит состарившаяся вместе с ним старуха. Настенные часы, мирно тикая, отсчитывают бег времени, в окна просачивается бледный свет зари... Назвать явью - так рана на ноге, мучившая его в течение шести десятков лет, к утру перестала ныть. Боль как будто рукой сняло!
«Что это со мной? - удивился ветеран. - К добру или нет? Может, просто временное затишье?» Удивление старика понять можно, потому что рана, нывшая почти неотступно, стала как бы его образом жизни. Вернее, не сама рана, а невыносимая и саднящая боль. Особенно туго приходилось в осенне - весеннюю непогоду - только терпи! А коль случилось то, что начертано судьбой - ничего не оставалось, как терпеть.
Конечно, терпеть мучения фашистской отметины Муратше было нелегко. В первые годы, когда раздробленная осколком снаряда нога ныла дни и ночи напролет, в его голову бывало лезли мрачные мысли: «Легче было бы тогда погибнуть, чем так страдать от проклятой боли». Но разве есть на свете невзгоды и трудности, непосильные человеку, и жизненная ситуация, к которой бы он не смог приспособиться? Постепенно привык к ним ветеран. Со временем боль несколько притупилась, превратившись в одну сплошную щемящую муку. Но уходить не спешила.
Существо, рожденное женщиной, ангелом быть не может. Как бы подтверждая это предположение, Муратша в молодости частенько прикладывался к спиртному. Про других сказать ничего не мог, но причину своего увлечения зель-ем знал хорошо - это была попытка хоть на время избавиться от мучительных страданий. После принятия на грудь боль вроде утихала, но наутро, как бы мстя за временное затишье, начинала ныть с удвоенной силой.
Ноющая рана мало кого доводила до крайней черты отчаяния. Наоборот, воля к жизни и дух человека крепнут еще больше. Муратша стал усерднее заниматься домашним хозяйством, активнее окунаясь в работу и бесконечные будничные хлопоты. Но и рана оказалась коварной, ее ноющая боль обрушивалась на фронтовика ночами, словно сопротивляясь попыткам собственного забвения.
Так, с каким-то неугасимым задором крутясь между работой и домашними заботами, Муратша и не заметил, как они вместе с Гульзаминой родили и воспитали десятерых детей. Такова жизнь, ведь недаром поется в песне: «До глубокой старости я дожил, а показалось, что лишь полдня прожил…» Слава Всевышнему - все они живы-здоровы, обзавелись семьями и живут в разных краях.
Каких только людей не бывает на свете. В свое время нашлись и те, кто недвусмысленно намекал на многочисленность его детей. Якобы Муратша зло за отстрелянную немцами ногу срывает на Гульзамине, и, увлекаясь этим занятием, по ночам заглушает боль ноющей раны. Но эти небылицы любителей похабных шуток залетали в одно ухо фронтовика, из другого вылетали.
Одно дело, когда злословят посторонние, но когда над тобой смеется собственное дитя, переносить тяжело. Старшая дочь Муратши, живущая в соседнем ауле, отличается проказливым характером. Во время праздничных застолий от ее шуток и прибауток гости хохочут до упаду.
Однажды, во время одного из таких праздников, она решила подшутить: якобы Муратша во время войны нарочно высунул ногу из окопа. Ну, чтобы его слегка ранило, и под этим предлогом не быть на передовой. Все смеялись над этой чушью, а он обиделся.
Возможно, дочери это показалось легким подтруниванием, но каждая шутка имеет определенные границы и меру. Если вдуматься глубже, то ничего обидного нет. Да и гости восприняли ее как очередной плод фантазии и выдумку, ничего общего с реальной жизнью не имеющую. Однако дед Муратша затаил обиду на шутницу, хотя вначале виду не подал. Может быть, это и есть признак старения?
Старый фронтовик осторожно поднялся с постели, надел на ноги валенки, оделся и вышел во двор. Тус-клым светом озаряя местность, занималась заря. Стояла середина марта. Время года, когда зима в бою с весной ломает свой хребет. Дед Муратша сколько жил на свете, столько и замечал: весенние голоса почему-то раздаются громче и слышны издалека. Вот и сейчас он отчетливо различал, как в сарае корова, то и дело тяжко вздыхая, жует жвачку, и как пегая кобыла хрумкает сено под навесом. Значит, на земле мир и спокойствие, а в домах благополучие...
Когда дед Муратша, положив корм скотине и хозяйским взором еще раз окинув подворье, зашел в дом, в печи гудел огонь, а из электрического самовара на столе валил веселый пар. Первую чашку чая, как всегда, пили молча. Вряд ли есть в жизни удовольствие приятнее, чем утолять утреннюю жажду горячим чаем!
Когда бабушка Гульзамина налила ему вторую чашку душистого и горячего чая, дед Муратша осторожно вынул кончик словесного клубка:
- Сегодня, наверное, придется съездить в больницу.
Бабушка Гульзамина хорошо знала, что в такие дни смены времен года дед ездил в райцентр и по рецепту врача привозил кучу всяких лекарств. Поэтому она поддержала прозвучавшее намерение из уст мужа:
- Хорошо. Как раз успеешь до акман - тукмановских буранов. Опять эта проклятая мучает? Довела совсем!
- Если бы мучила, другое дело было бы. Тут другое...
- Ну, ну... Что еще стряслось? Рассказывай!
- Скажу - не поверишь. Ныть перестала!
Эта новость подействовала на бабушку Гульзамину так, как если бы ей сказали, что сегодня солнце не взошло, потому что эта фашистская метка их со дня свадьбы сопровождает отца ее детей. Иногда ей казалось, что рана, всю жизнь мучившая ее суженого, дороже, чем он сам. Женщине мнилось, что если отнять этот проклятый, добавляющий в их семейную жизнь горький привкус, то что-то очень дорогое навсегда исчезнет. И все на свете потеряет смысл тогда. Поэтому из уст бабушки Гульзамины вырвалось слово, которое она хранила для применения в моменты крайнего изумления:
- Басяк!
Дед Муратша, который и не помнил, когда в последний раз слышал это междометие, примирительно поддакнул:
- Вот именно!
Бабушка Гульзамина от растерянности забыла, что в тот момент доливала в заварник кипяток. Разлившаяся через край заварка начала стекать на поднос. Если бы в это время дед, приподнявшись с места, не перекрыл краник, из самовара вытекла бы вся вода. Лишь тогда бабушка Гульзамина опомнилась:
- Как же так? Зачем в больницу-то ехать, если ничего у тебя не болит?
Здесь надо сказать, что когда дед Муратша хотел прервать какой-нибудь спор или неприятную беседу, последний довод приводил всегда на русском языке. Нынче повторилось то же самое: махая указательным пальцем возле уха, словно грозя кому-то, он многозначительно вымолвил:
- Тут што-то неладно.
Бабушка Гульзамина, имевшая довольно скудный запас русских слов и выражений, привыкла воспринимать подобные, на ее взгляд, важные слова как свое-образный закон. Сегодняшняя беседа не была исключением: на этом разговор был окончен. И дед Муратша, надев пиджак, по обеим сторонам которого звенели боевые ордена и медали, отправился в районный центр.

Маулит Ямалетдинов, г. Учалы.

(Окончание в одном из следующих номеров газеты).