Блокадники – свидетели беды

Огромная «собака», неожиданно выскочившая на дорогу, обнюхала его, потерлась о штанину и побежала дальше. Когда вслед за ней начали подходить много таких же и делать то же самое, задрав заднюю лапу, стоял, не понимая, что происходит. Его, остолбеневшего от испуга и изрядно окоченевшего, подобрал управляющий. Он же объяснил, что у степных волков в ходу следующий закон: «Если волчица не трогает свою добычу, то стая поступает так же». К тому времени школьнику Василию Смирнову было известно, что человек бывает беспощаднее дикого хищного животного и иногда придумывает изощренные способы уничтожения ни в чем не повинных детей и их родителей. Он знал такого и видел, как из-за Адольфа Гитлера страдает красивый и сильный город Ленинград. Это описал в 1992 году тогда уже пенсионер и житель Учалов Василий Дмитриевич Смирнов. В 1992 году он принес свои воспоминания в редакцию районной газеты «Серп и Молот». Корреспондент Зайнаб Хисматуллина подготовила их к печати, а «Учалинская газета» решила представить дневниковые записи новому поколению читателей, чтобы все мы помнили и понимали: фашизм не знает милосердия и не заслуживает прощения.
«Для меня, шестилетнего ребенка, начало Великой Отечественной войны запомнилось всеобщей суматохой последних дней июня 1941 года, голосом Левитана, проводами на фронт отца и старшего брата, объявлением об эвакуации, которая захлебнулась, потому что кругом все обстреливалось немцами. Мы сначала застряли на какой-то железнодорожной ветке, потом – в порту и, в конце концов, разошлись обратно по квартирам. Мужчины, не успевшие попасть на передовую, стали создавать батальоны самозащиты. Приближалась осень, немцы бомбили безбожно, предатели помогали им, запуская ракетницы и показывая, где нужно сбрасывать снаряды. Помню, как три дня горели Бадаевские продовольственные склады. Говорили, что это дело рук сбежавшего директора-предателя. После этого пожара начался страшный голод, а к нему присоединился настоящий холод. Мама, чтобы как-то прокормить нас, все, что можно было, меняла на продукты. Некоторые за золотые часы выручали полбуханки хлеба у мародеров, которые после войны стали называть себя блокадниками. На их совести много умерших от голода ленинградцев, но Бог им судья. Помню, как выдавали по 125 граммов хлеба и 5 граммов крупы на человека в день. Только хлебушек был таким, что сожмешь его в ладони, а из него вытекает вода. Вскоре мама устроилась на хлебозавод, недалеко от которого ей выделили квартиру. Мы быстро перетащили в нее скудное семейное имущество и обосновались там, где, как нам тогда казалось, должна была начаться более сытая жизнь. Однако голод и холод неотступно следовали за нами. Печь сначала топили стульями. Потом я обнаружил на набережной вывороченный деревянный брус и после того, как начал понемногу таскать его домой, проблем с дровами у нас не возникало. С едой дела обстояли хуже. Мама иногда приносила с завода хлебные крошки или горсточку муки. Мы ели, но боялись за нее, так как она могла поплатиться за это жизнью.
Ленинградцы умирали в одиночку и семьями. Трупы можно было встретить везде: в квартирах, подъездах, на улице. Я видел, как юноша, упав, так и остался лежать на дороге, а девушка, которая шла, держась за стены, так и не смогла дойти до своего дома. У среднего брата началась цинга, у него опухли ноги, он кричал от боли, мы ничем не могли ему помочь, а я продолжал бегать на Неву за водой и дровами. Однажды услышал разговор двух женщин. Узнал от них, что в заборе молокозавода есть дыра, через которую можно пролезть к двум ямам, куда сваливают отходы производства соевого молока и патоку. Не имея привычки долго раздумывать, взял дома два бидона, благополучно пролез через ограждение и набрал жмыха. Страшно рисковал и знал, что за 100 граммов вынесенного с завода хлеба расстреливали, но моя ходка удалась. Затопив печь, нагрел немного воды, замочил в них добытые соевые отходы. Когда мое варево стало походить на молоко, выпил его сам, напоил братьев, но никому не сказал, где нашел такой источник богатства. Во второй раз сцапал меня какой-то мужик. Я начал изворачиваться и говорить, что у меня три брата, отец погиб под Ленинградом, мама умерла, обещал принести ему немного табака, если отпустит меня. Он постоял, подумал, подвел к ямам, наполнил бидоны патокой, помог донести их до дыры в заборе и сказал, что не нужно ничего приносить, но и приходить сюда тоже нельзя, так как могут убить. От нужды и из-за постоянного чувства голода мы ели все подряд: столярный клей, горчицу, замачивали кожу и пропускали ее через мясорубку.
Приближалось первое мая 1942 года. Мама, решив устроить нам праздник, взяла последний подарок отца – золотые сережки – и пошла на блошиный рынок, что жил своей жизнью, несмотря на разруху и войну. Там меняли драгоценные украшения на продукты. Мама выручила немного муки, крупы и жира. Растопила печь, завела тесто и настряпала блинов. По комнате пошел давно забытый сытный запах домашней стряпни. Из этих же продуктов сварила немного супа и раздала каждому из нас по четверти кусочка хлеба, одному блинчику и черпаку супа. Мы поели, потом началось нечто непонятное. Нас стало рвать, буквально выворачивая наружу. Когда пришел старший брат, он объяснил, что в бутылке было не масло, а человеческий жир. К этому времени из земли весело полезла лебеда. Мы перешли на подножный корм, но люди продолжали умирать. Говорили, по 5 000 человек в день. В Ленинграде объявили чрезвычайное положение. Так как незахороненные трупы могли вызвать эпидемию, заводских рабочих мобилизовали на их уборку. Всех умерших свозили на кладбище, экскаватор сталкивал их в общую яму. Ее обливали керосином и поджигали.
Зима 1943-го была не столь суровой как две прежние. Я продолжал бегать на Неву за водой и обдирать берег канала, добывая дрова. Наконец, мы начали учиться. Нам сделали прививки от тифа, распределили по классам и начали водить в столовую. Там давали жиденький суп, тонюсенький кусочек хлеба, компот без фруктов. Мы вдвоем с братом Виктором начали кушать в столовой, а домашний паек доставался двум другим братьям: самому старшему и самому младшему. Мне нравилось пропадать в госпитале, помогая медсестрам, но мама боялась отпускать одного, так как часто терялись дети, которых крали из-за того, что голод продолжал творить свои черные дела. Немец стоял у стен Ленинграда. На улицах в ожидании скорых уличных боев начали строить баррикады. Подростков учили стрелять, закладывать ленту в пулемет, нажимать на гашетку, правда, взрослые обошлись без нашей помощи. Фашистов, которые хотели ворваться в город на танках и мотоциклах через Нарвские ворота, встретили отряды самообороны кировских рабочих. Они закидали врага бутылками с зажигательной смесью и перебили из пулеметов.
Вскоре мы оказались в эпицентре еще более неожиданных событий. Началось все с того, что взволнованная мама, прибежавшая с работы, приказала собираться в дорогу, потому что «мы эвакуируемся через Ладожское озеро на пароходах». Мы битком набились в катер. В нем два моториста, пулеметчик и два спаренных «максима». Я пробрался в нос судна, укрылся пальтишком и крепко уснул, поэтому не слышал плача детей и молитв женщин. Проснулся от того, что катер сильно подбросило вверх. Гляжу, пулеметчик убит, за «максимом» стоит мой брат Сережа. Моторист намеренно кидает катер из стороны в сторону, пытаясь спасти его от прямого попадания бомбы. Немцы, израсходовав смертоносный запас, улетели, а нам, изможденным многодневной блокадой, удалось избежать смерти. На другом берегу Ладожского озера мы пересели в железнодорожный состав и поехали в эвакуацию. Среди нас было много уставших и истощенных от голода и холода людей, они умирали по пути в тыловые регионы. Их не хоронили, заворачивали в тряпье и по ходу поезда выбрасывали из тамбура. Со временем доехали до Свердловска, потом до Новосибирска. Часть наших попутчиков осталась в этих городах, а моей семье предстояло знакомство с Казахстаном. Там нас настигла страшная весть о том, что под Ленинградом, выполняя боевое задание, погиб отец.
Поддержали нашу милую маму и нас, ее детей, казахи – славные люди. Мы сдружились с жалостливыми, щедрыми и часто необразованными жителями Казахстана, плакали вместе с ними, расставаясь, когда сняли блокаду Ленинграда, и долго помнили о том, какими беспощадными могут быть более грамотные армии богатых цивилизованных государств».